Всемирное движение СИЛЫ ДОБРА
ВАЖНЫЕ НОВОСТИ

Дмитрий Саввин. Февральская революция: выключение России

22/03/2017 История

Если попытаться найти образ, наиболее точно передающий суть революционной катастрофы, случившейся сто лет назад, то, пожалуй, наиболее точным будет сравнение с отключением электричества. Был свет – и вырубили свет. И что? И все.

Если же подробнее, то в петербургский период, как известно, была выработана знаменитая идеологическая триада: Православие – Самодержавие – Народность. Триада эта не была чем-то специфически русским или российским, что-то в этом роде было на знаменах почти всех европейских монархий того времени. (Ср., например, с испанским: «Бог, Родина и король!») Подразумевалось, что Россия опирается на три столпа – Православную веру и Церковь, монархию и некое русское народное начало. Ближе к концу XIX столетия это самое начало стали трактовать в смысле русского национализма, однако националистический компонент в идейном арсенале Российской Империи до самого конца оставался самым слабым.

Но то была теория, причем скопированная, как уже выше сказано, с западноевропейских образцов. В действительности же, в петербургский период русской истории по-настоящему рабочим и эффективным элементом во всей триаде был только один: Самодержавие. Самодостаточную и независимую Церковь в Руссии-России разгромили еще Алексей Михайлович и Петр I. Превращенная в Ведомство православного исповедания (это не издевка, а официальное название), не только в политическом или идейном, но даже в и богословском отношении она оказалась полностью подчинена государству.

Что же до «народности», то тут все обстояло еще печальнее. Строго говоря, лишь во время двух последних царствований можно наблюдать некое последовательное стремление превратить Российскую Империю в национально-русское государство – да и то, прямо скажем, с вагоном всяких оговорок и исключений…

В итоге, к началу XX века единственным стержнем, на котором держалась вся Россия и вся русская жизнь, была монархия. Во Вселенной под названием «Россия» начальной точкой отсчета и абсолютным мерилом был Царь. Греко-Российская синодальная Церковь признавалась народом истинной и первенствующей не потому, что считалась истинной, а потому, что таковой статус ей дал Царь. Всякое начальство, начиная от великих князей и заканчивая последним писарем, действовало царским именем. И многочисленные народы Империи – начиная от полунезависимой Финляндии и заканчивая Бухарой – пребывали в составе России постольку, поскольку были связаны присягами и клятвами Царю. Единственное право, которое было понятно русскому человеку, было то право, которое дал Царь.

Вера, мораль, закон, Родина, патриотизм – все существовало только в связи с монархией. Вне монархии ничего этого для русского человека существовать не могло.

Была ли такая система хороша? Нет, она хороша не была. Но другой, к 1917 году, в России не имелось.

Если говорить совсем цинично, касаясь, так сказать, исключительно технической стороны, то британский Парламент в XVII веке мог позволить себе обезглавить короля. Ибо на тот момент Парламент уже являлся самодостаточным, мощным и авторитетным институтом, способным взять в свои руки бразды правления повести за собой людей.

Германский Рейх мог пережить демонтаж монархии, ибо в основании его, помимо кайзеровской власти, лежала сильнейшая идея немецкого этнического национализма. Которая, собственно, впоследствии и выстрелила, хотя и явно не так, как этого бы хотелось…

А в России был только Царь. Никого и ничего кроме. И потому выступить против него означало – выступить против России. А свержение монархии означало уничтожение, одномоментное «отключение» российской государственности. Заменить Царя не мог никто. Церковь? Ведомство православного исповедания? Она была приучена следовать царской воле. Дума? Даже не смешно. Армия? А чья это Армия, если не царская?..

Вынудив Государя отречься, сановные и несановные заговорщики нажали на рубильник с надписью «выкл». Что и подтвердили все последующие события. Солдаты, еще за несколько дней до того готовые нанести Германии решающий удар, начинают зверски убивать своих офицеров, втыкают штыки в землю и едут домой – жечь барские усадьбы да делить барские десятины. Дума, мнившая себя всамделишным Парламентом, зависает в вакууме, никому не нужная и ничего не могущая. Что же до веры, то тут выясняется, что «богоносец», узнав, что начальство от него больше не требует говеть, en masse отказывается от причастия. И начинает жечь храмы и монастыри.

Русский человек жил в мире, в центре которого был Царь. Исчезновение Царя выбросило его в ледяной космос, где не оказалось ничего, кроме ледяного ужаса. Привычный мир просто исчез, «выключился». И русский человек начал вести себя так, что на его фоне даже лавкрафтовские монстры показались бы милыми и приятными ребятами.

А в результате… А в результате приходится признать, что вся русская история после 1917 года – это нечто среднее между попытками преодолеть 1917 год, и агонией.

И именно поэтому не было тогда, сто лет назад, более низкого падения и более страшного политического греха, чем выступление против монархии. Царя нельзя было трогать ни при каких обстоятельствах. Даже если бы это был инвалид-олигофрен с IQ моллюска. Даже и в этом случае – абсолютное табу. (Не говоря уже о том, что наш Государь таковым отнюдь не был, а наоборот, являлся одним из самых образованных людей своей эпохи…)

Конечно, первое, что в связи со всем этим приходит на ум: вернуть все, как было. Снова включить рубильник, чтобы все заработало!

Но – увы… Это только в средней руки голливудских фильмах супергерой приходит на руины тысячелетней давности, поворачивает рычаг – и сложнейший механизм начинает работать. В реальности остановка процесса часта равна поломке, особенно если пауза была длительной. А в нашем случае, она растянулась на сто лет. И простое «включение рубильника» – например, декоративная реставрация монархии – уже ничего не изменит. По крайней мере, в лучшую сторону.

Русская Катастрофа уже свершилась. И назад время нам не повернуть. Мы унаследовали руины. И нам остается лишь строить на них нечто новое, но свое.

Не забывая, однако, причин постигшей нас Катастрофы – и не забывая виновных.